Метель. Пространство сведено к нулю,
К царапине на плоскости, к торосу.
И ветер, подчиняясь февралю,
Скребёт Байкал как лезвие колосса,
До синевы, до хруста, до кости.
И нет конца, и некуда брести.
И в этом стылом воздухе жестоком,
Где каждый выдох кажется кристаллом,
Над Ангарой, над стынущим потоком,
Одна лишь чайка бьётся с запоздалым
Упрямством жизни. Крик, как вбитый гвоздь,
Пронзает тишину и бьёт насквозь.
Её крыла – два росчерка косых,
Когда все стаи держат путь на юг,
На фоне плоскостей – слепых, глухих –
Ломает птица свой природный круг,
Оставшись здесь до ледяной поры
У не замёрзшей жилы Ангары.
И птичий крик, как срыв на слове «ах!»,
Осколок звука в ледяном покое,
Вмерзает в этих стылых пустошах,
где всё живое спрятано зимою.
Звук, ударяясь о Шаманский камень,
чуть слышным эхом остаётся с нами.
И ты стоишь, упрятав в ворот нос,
и видишь в этой белой перспективе
ответ на свой не заданный вопрос,
застывший в ледяном императиве:
«Как быть свободным в снежной кутерьме?»
– Лететь в буран наперекор зиме!
